Форум Краматорска

  • 23 Апрель 2019, 10:02:39
  • Добро пожаловать, Гость
Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.


Новости:

Спасибо за пост

Показаны посты, связанные с Thank-O-Matic. Показаны сообщения, где "Вас поблагодарили" другие пользователии.


Сообщения - Краевед

Там было людское кладбище Петровки еще до 1917 года. Я был малым в нач. 60-х гг. и видел своими глазами: там на некоторых могилах стояли тогда еще чугунные дореволюционные кресты... Хоронили на том кладбище и в 20-е, и в 30-е гг. Там покоятся и мой дед, и мой прадед по матери... Хоронили там, пока не открыли перед Великой Отечественной войной Артемовское кладбище - тогда уже везли покойников туда.

В 1919 году в одном из земских домов, построенных на Петровке, по решению местного Совета была организована работа госпиталя. Лечили раненных красногвардейцев. Начальником госпиталя был назначен К.И.Таран, комиссаром - член партии большевиков с 1912 года - Паулина Фрицевна Борман. Умерших хоронили в братской могиле. На той могиле потом положили каменную толстую плиту, вокруг нее - четрые столбика, а между ними - толстенная цепь. Я помню эту могилу и тот памятник. Краевед Николай Древетняк разыскал Паулину Борман, которая жила в Прибалтике (в Риге). Это она, якобы, сообщила в письме информацию об этом госпитале. Согласно ее словам, лечились в госпитале участники штурма Перекопа. Госпиталь действовал в 1919-1921 гг. По инициативе Н.Древетняка на месте части кладбища и той скромной братской могилы был насыпант холм и в феврале 1978 года, к 60-летию Советской Армии, был открыт памятник. Его авторы - краевед Н.Древетняк (по поводу его авторства Базилевский отзывается весьма критически) и художник и скульптор И.И.Базилевский, ныне Почетный гражданин г.Краматорска. На нем значится - Героям Гражданской войны. По правде, надо бы совсем другую надпись - "Жертвам Гражданской войны". Разве бывают герои в войне - когда свои против своих?
Справа дом (а чуть ближе стенд с агитацией) - это за сквером им.Шевченко.
Вдали (едва виден) - универмаг "Кристалл".
Честно говоря, не очень верю в эту затею - привлечение денег рядовых граждан на подобные цели.
Выступаю за то, чтобы намечать кандидатуру наиболее вероятного спонсора и в личной беседе убеждать его в необходимости становится меценатом (спонсором). За четыре года существования Клуба "Краевед" не было случая, чтобы пришел с улицы состоятельный человек, проникшийся любовью к истории родного города, и заявил: готов помогать денежными средствами краеведам в их иследованиях ранее неизвестных страниц прошлого Краматорска. Сложилось впечатление: нет в нашем городе таких людей... Однако мне известны случаи, когда личные контакты и беседа помогали людям в аналогичных случаях. Встречаться надо с людьми, убеждать их, доказывать им необходимость расстаться с деньгами в благородных целях и т.д. не каждый это может, не каждому это дано. С миру по рублю - хорошо. Но... не верю. Так как, чтобы заработать рубль, нищий и тот становится на паперти и "убеждает" своим видом, что таки нуждается... Он - за-ра-ба-ты-ва-ет свое право на рубль. Иными словами, рубль "за так" не дают: нужен авторитет (имя), нужны убедительные аргументы, нужен талант перевоплощения в роль "дайте-не-минайте"...

Или нужен их Величество случай.

В подобных вопросах ни на кого не привык полагаться. Поэтому не верю в "кружечный сбор" в виртуальном закулисье.

Но пытаться надо. Задача поставлена благородная - добыть ранее никому неизвестную информацию за океаном, чтобы ликвидировать еще одно большое "белое" пятно на полотне истории нашего города.       
Это так называемый "100-квартирный" жилой дом. Он был построен в 30-е гг. и находился на углу улиц Школьная и Большая Садовая. До войны в нем помещался детский сад, в котором работала мама Леонида Быкова. После войны в нем работал городской суд. А потом этот дом снесли.   
До и после войны маршрут демонстраций 1 мая и 7 ноября был следующим: строились на ул.Розы Люксембург (в районе горисполкома - то есть там, где нынче главный офис Сбербанка), а затем шли по этой же улице до ул. Школьной, поворачивали налево и шли по ул.Школьной до поворота на площадь перед ДК им.Ленина; далее шли по этой площади, проходя мимо трибуны, которая была там устроена у постамента с памятником Ленину; после трибуны рассредотачивались по соседним улицам - кому куда надо было... Примерно так.     
Навеяли, уважаемая rayo! Нашел старую публикацию.  

НОСТАЛЬГИЯ

У каждого - свое и каждому - за его...

 “Можно я переночую у дедушки?” С такой просьбой я всякий раз приставал к отцу, когда он, погостив у своих родителей, вечером начинал собираться домой. Помню, отец, как правило, не заставлял себя долго уговаривать и соглашался: “Оставайся”. Проблема возникала, если с нами была мама. “Ребенок должен знать свой дом, и нечего баловать его!” - строго заявляла она в таких случаях. Я начинал реветь, но перечить ей никто не отваживался, потому что знали - бесполезно.

Жизнь показала, что мамины строгости были тогда отнюдь не напрасны. Мама не любит из-лишние сантименты. Я и теперь, в порыве нежности, лишь иногда позволяю себе только при-жать ее к своей груди, обнимая за худенькие плечи. Поцелуи по поводу и без в доме никогда не практиковались. Спасибо тебе за все, моя дорогая! За былые строгости - особенно.

Но когда мы бывали вдвоем с отцом... Простившись, он, бывало, шагнет в полумрак пахнущего жареной картошкой подъезда, бабушка тихонько прикроет за ним дверь, щелкнет замком, а я - меня переполняет счастье: с этой минуты все внимание деда будет предоставлено мне!

Его квартира находилась на 17-м участке Соцгорода. Мы жили в поселке - на Новом Свете. В ту пору мне было около шести лет, бывать в Соцгороде доводилось не часто, поэтому каждая поездка к деду воспринималась, как праздник. Автобус, высокие дома, люди на улицах притягивали к себе будто магнитом. Увиденное поражало воображение поселкового мальчишки. Не случайно мне всегда хотелось подольше задержаться у деда и побыть “соцгородским”. Поздним вечером, когда в комнате уже погасят свет, я любил выскользнуть из-под одеяла, подойти к окну и, сдвинув гардину, подолгу вглядываться в незнакомую жизнь ночного квартала...

С той поры минуло много лет, а я и теперь, очутившись в районе улиц Ленина или Марата, испытываю чувство грусти при виде чужих светящихся окон. Они всегда манят и завораживают меня несказанно. Особенно в новогодние вечера, когда в квартирах сказочно мерцают елочные гирлянды.

Сам дед Иван представлялся мне личностью необычной, и, естественно, я испытывал к нему неподдельный интерес. В общем-то, это был человек с обычной для его поколения судьбой. Так он себя и воспринимал - непоказно и буднично. Впрочем, мне ведь тогда о нем рассказывали далеко не все. На ту пору я знал его, как героического матроса-черноморца, который в грозный год революции 1917 года служил на линкоре “Воля”.

Мне казалось, что воспоминания деда можно слушать бесконечно. Когда отец уходил, мы с дедом укладывались на широченную кровать с металлическими шарами, и я начинал донимать его своими расспросами. Он тихо рассказывал, пока неожиданно не засыпал. Бабуля возилась где-то на кухне, а я, оставаясь при свете, подолгу рассматривал свидетельства дедо-вых экскурсов в прошлое. Они находились тут же - на стене, повыше ковра, - две большие фотографии в деревянных рамках. На одной был изображен молоденький моряк в бескозырке. На другой - грозный дредноут, ощетинившись стволами орудий, рассекал гребни свинцовых волн Черного моря.

Как выяснилось позднее, жизнь парня с Екатеринославщины, брошенного волею звезд в горнило первой мировой, сложилась далеко небезоблачно. Вначале были революция и гражданская. А потом - что ни год, то новые удары: потеря некогда большого хозяйства; первый колхоз и арест за мнимый саботаж; грянула еще одна большая война, а там - плен и лагерь в Германии; после - ночной арест и заключение сына, осмелившегося в 1949-м возмутиться: “Как же так! Колхозники всю страну кормят, а сами садятся обедать без хлеба!” Я часто спрашиваю себя: “Как все это мог пережить один человек?”

Конечно, о трагической стороне своей жизни дед не любил распространяться. В самом начале 60-х все плохое оставалось уже где-то далеко позади - в прошлом. Он вспоминал о службе на флоте, о гибели эскадры в 18-м году... Времена ужасные, но ведь с ними была связана самая неповторимая, самая удивительная пора в его жизни - молодость! Мне, шестилетнему мальчишке, было тогда невдомек, что, порою, человека, пожившего на белом свете, может донимать чувство по имени ностальгия.

... Таяла ночь, и когда на следующий день солнце зависало где-то над Октябрьским поселком, дед Иван брал меня за руку, и мы отправлялись на автобусную остановку - надо было возвращаться домой. Обычно он вел меня через рынок. Торговые ряды к тому времени пустели, и среди унылых прилавков можно было увидеть разве что вездесущих котов да уборщика, монотонно размахивающего метлой. Увядший капустный лист, растоптанная слива, залитый мас-лом обрывок газеты... И вдруг, среди этой скуки - неожиданные разливы музыки! Кто-то, еще невидимый, играл на аккордеоне вальс ( в те годы отец небезуспешно учил меня игре на баяне, и я на слух уже мог отличить вальс от польки или танго, например).

Единственным местом на базаре, где все еще продолжалась бойкая, нескончаемая торговля, была небольшая пивная, примостившаяся почти у самых рыночных ворот. То там, то здесь стояли или сидели на корточках мужики. В “заведении” было душно, и туда заходили только затем, чтобы взять очередную кружку прохладного хмельного напитка. Сквозь дверной проем в полумраке виднелись пузатые деревянные бочки; то вверх, то вниз мелькала рукоять насоса - то продавец, облаченный в белый халат, наполнял подставленный бокал. Неся их по два, а то и по три в руках, посетители торопились покинуть тесное помещение пивной, и уже за порогом сдували с них прямо на землю шапки белой тягучей пены, отходили в сторонку, чтобы там с очевидным удовольствием утолить жажду. Кто-то доставал из кармана просоленную таранку, неспешно разминал ее, постукивал нею по стволу стоявшего рядом дерева и, очистив, угощал товарищей. По виду народ сюда захаживал, в основном, пролетарский. Неудивительно, что мужской гомон у пивной был круто сдобрен словечками, побуждавшими случайных, проходящих мимо, дамочек ускорять шаги.

Как правило, дед Иван пивную не минал. Уведя меня в тень акаций, он пил свое пиво, а я, пользуясь случаем, с любопытством взирал на бурлившую рядом “взрослую” жизнь. Некоторые завсегдатаи мне были уже знакомы - двое-трое горьких выпивох, похоже, из местных. В основном же, публика здесь была случайная: кто-то заглянул, оказавшись поблизости, кто-то шел с работы домой и свернул, чтобы выпить “пару пива”. Многолюдный пятачок напоминал муравейник.

Главной достопримечательностью пивной на соцгородском рынке был инвалид, игравший на аккордеоне.

Он всегда находился слева от входа в пивную, сидя на примитивной дощатой тележке на ша-рикоподшипниках. Седовласый мужчина лет 45-ти, поставив трофейный аккордеон на обрубки обеих ног, спрятанных в аккуратно подвернутые солдатские галифе, играл и пел. Как он играл, и как он пел, надо было слышать! Его лицо - со следами ожогов, но, при этом,  не утратившее привлекательности, - имело на себе отпечаток былых страданий, трагической безысходности и многолетней дружбы с алкоголем. Этот человек вызывал сострадание. И когда он мягким ба-ритоном с легкой хрипотцой пел слова известной песни: “Напрасно старушка ждет сына домой, ей скажут - она зарыдает!”, я замечал, как у деда увлажняются глаза и вокруг стихают пьяные разговоры. В голосе певца слышались неприкрытая боль и (как я понимаю теперь) ... щемящая ностальгия. Непрошеные, они бередили сердца и души взрослых мужчин. Очевидно, память возвращала их к прожитому и пережитому. Тогда, в начале 60-х, она у многих была еще очень свежа и ранима.

... Эту картинку из детства я вспоминаю, как только попадаю в район старого рынка в Соцгоро-де, или прохожу по пути на работу мимо здания бывшего буфета, что стоит рядом с централь-ными воротами на территории парка им. Ленина. Не так давно здесь после рабочей смены любили баловаться пивком “под чебурек” многие, уже теперь мои, знакомые со Старокраматорки - на свежем воздухе, под сенью зеленых деревьев старого парка. Ныне об этом буфете остались одни воспоминания. Здание, в котором он помещался, давно зияет слепыми глазницами окон и дверей - всеми позабытое, заброшенное, грустное и одинокое, как и сам парк. При виде сих незабвенных мест мне тоже становится немного не по себе.

Память о прошлом - удивительная вещь. Идешь по городу или попадаешь в какой-то до боли знакомый и родной уголок, как вдруг - то ли случайный звук, то ли о чем-то напомнивший запах духов — и тебя уже уносит по ее податливым и ласковым волнам на много лет назад. К действительности возвращаешься взволнованным и обязательно ... грустным - прошлое ведь не воротишь, а мир вокруг давно уже не тот, что был когда-то, и ты совсем иной, и все вокруг - не те. И только память да милая сестра - ностальгия - с тобой остаются неразлучно.

Память - коварная штука. Она может порадовать, но может и огорчить. Она заставляет сравнивать. Тот же опыт и жизнь поколений.

Я вспоминаю деда, вижу и слушаю моих отца и мать. Сколько страданий, сколько лишений выпало на их долю! Что там говорить - судьбы целых поколений были испытаны на прочность! Но жизнь берет свое. И на былых пожарищах однажды весной земля расцветает морем трав и цветов. То же происходит и с человеком. Память услужливо “подсовывает” нам воспоминания о светлом, добром и хорошем. И вот она, уже тут как тут - берущая за душу ностальгия. Кажутся дурным сном былые невзгоды, в одночасье забыты перенесенное горе и незаслуженные обиды... Давно ли старики вспоминали, как при Сталине понижали цены? И только инвалид с аккордеоном в руках у пивной оплакивал тех, кто остался по ту сторону черты, за которой - смерть. Жертва эпохи - он прощать никого не хотел и забыть ничего не мог. Будто сам - оголенная память, он взывал к памяти тех, кто желал бы забыть. Вот почему, слушающие его голос - умолкали, но, при этом, каждый думал ... о своем, только ему известном и дорогом.

Там, у забытой пивной, память каждого невольного слушателя возвращала его в прошлое, когда все они — эти повидавшие жизнь мужики - бывали по-настоящему счастливы. А ведь счастье их заключалось в том, что все они когда-то были молоды. Только молодость дарит бесконечное счастье. Можно вернуть и может вернуться все, что угодно: спокойствие души, утраченное благополучие, желанные кресло и кабинет - даже жена! Молодость уходит безвозвратно. (В целом, о жизни - не будем.) И вот, лишь только наступит час распроститься с нею, как где-то под вечер на смену ей является ностальгия: постучится в дверь и прижмется к груди, словно ветка душистой сирени.

Другое дело, что у всякого поколения - свои ориентиры. В зависимости от переживаемых эпох, жизнь складывалась у всех по-разному. Молодость одних совпала с войной, у других пришлась на хрущевскую оттепель. Разный опыт и, как следствие, совершенно непохожие оттенки у ностальгии по прошествии лет. Отсюда - проблема стариков и детей. “Что вы испытали в своей жизни?!” Сколько раз мы слышали этот вопрос из уст заслуженных ветеранов!

А что же мы, на самом деле? Я о тех из нас, кто родился в конце 50-х. Нам теперь по 40 или немногим более того.

На долю большинства из нас не выпали сколько-нибудь серьезные испытания. В отличие от наших отцов и матерей, наши детство, юность и даже молодость были просто-таки счастливы. Радостных дней и относительного благополучия (мы ведь все были равны!) нам иногда казалось так много, что кто-то из сверстников не выдерживал и, оставив родительский дом, отправлялся на поиски приключений. В ту пору размеренная, запрограммированная “историческими” съездами, жизнь нами воспринималась, как скучная и однообразная. Неслучайно в 80-е гг. назвали ее - застойный период...

Да только сегодня, оглядываясь назад, мы вспоминаем нашу “застойную” жизнь и ... чертыхаемся по поводу нынешней.

Все-таки, много чего было в ней хорошего: обеспеченная старость (пенсии хватало не только на текущее, но и на “черный” день; старики помогали детям), достаточная зарплата, бесплатная медицина и учеба, чистота и порядок на краматорских улицах... А еще - билеты по 10 копеек на детский сеанс. Было главное — уверенность в завтрашнем дне. Да! Все это было, было, было... Как нынче нам всего этого не хватает! Дома, на работе, в трамвае только и слышишь: “А помните, при Брежневе...” Многие теперь вспоминают о жизни в 60-е и 70-е гг. с нотками грусти в голосе. Всех поразил неизлечимый вирус - ностальгия.

Действительно: а вы - помните? Мне никогда не забыть, как мои друзья печатали шаг на плацу в Могилеве-Подольском и дрожащим от волнения голосом читали слова военной присяги на верность Родине. Мы чувствовали себя детьми огромной страны - сверхдержавы!  Мы были солдаты огромной армии, которую боялся весь мир. Теперь у меня любимая, но маленькая страна. Нас никто не боится. Но что с нами будет дальше?

В детстве меня будил гимн Советского Союза - начинался новый день, и мама вела меня за руку в детский сад, что находился неподалеку от "Шлаковой". Пионерские галстуки, комсомол, школьные линейки, сбор металлолома и макулатуры - кажется, было это вчера. Помню чувство, с каким я впервые ступил на брусчатку Красной площади, подошел к Мавзолею Ленина... Помню, как вздрогнул, когда так близко ударили куранты на Спасской... “Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля...” Вы не забыли еще эту песню? Под ее жизнеутверждающий мотив мы с отцом всегда бодро шагали в колонне на первомайской демонстрации. Пролетарские кепки, широченные штанины, марево кумачей и над всем этим, с репродукторов - хриплый голос первого секретаря горкома партии... Перед началом “парада” - бригада столяров дружно “хлопает” обязательные 100 граммов у выездного буфета. Потом, разгоряченные и веселые, поют и пляшут. Первомай, Октябрьские - это были праздники, когда далеко не все думали о никому ненужной со-лидарности с пролетариатом тех стран, где правит капитал, но все, как один, были рады, что, вот, снова разом и лица у всех светятся улыбками... Вспоминаю об этом, когда листаю старенький семейный альбом с фотографиями, который маме еще в 50-е подарила подруга. Интересно, теперь тоже дарят фотоальбомы с дарственной надписью: “Пусть волны жизненного моря не смоют память обо мне”?

Нынче, теплыми июльскими вечерами, я уже давно не слышу песен, которые каждую субботу доносились когда-то из-за луга к нам на улицу на Новом Свете. Там, похоже, уже не собираются и так не поют. Иные времена, иные песни... Некогда зеленый луг - извечное пристанище здешних мальчишек - сегодня похож на свалку. Что - луг. Еще немного и город может превратится в Бог знает что. Как, однако, мы изменились: не люди вокруг - мрачные тени скользят по некогда ухоженным улицам. Вечерами эти некогда многолюдные улицы становятся пустынными. Неужто мы так и не воспрянем?

... А в Донецке, говорят, открылось кафе, в котором собираются мои сверстники и танцуют под старые песни “Bonny M”. Разве мы могли в конце 70-х, получив синенькие дипломы в КИИ, даже в самом страшном сне увидеть, как будем жить 17 -18 лет спустя? Скажите, кто из нас мог тогда подумать, что и на нашу долю выпадут испытания, а не обещанный рай - коммунизм? Может, и в самом деле прав был покойный Бурназян, когда на консультации, перед экзаменом по истории КПСС, обращаясь к нам, говорил: “Кто будет ругать Сталина, оценку “пять” не получит!”? Но как же тогда бедный Осип Мандельштам, которого расстреляли только за одно стихотворение: “Мы живем, под собою не чуя страны...” Где же логика твоя, ностальгия? Каждому - свое, и каждому - за его?

Эти извечные вопросы: “Кто виноват?” и “Что делать?” остаются пока без ответа. Нас, будто малых детей, бросили, и мы потерялись в сером тумане идей, обещаний, наивно думая, что если присесть и ладошками закрыть глаза, а потом их снова открыть, то все возвратится сначала. Только, думаю, под Луной, как и встарь, все по Дарвину: сильный слабого...

... Прошлое никогда не вернуть. Да и к чему нам пародии? Лично я назад не хочу. Только снова незванная - ностальгия замучила.

02.01.98 г.
Страницы: [1]